- Когда?

- Когда мы жили на Богородской.

- Еще когда Сережа только-только поправился?

- Да, после болезни Ржевского. И потом тоже.

- Вы сказали - Ржевского, Юрий Арсениевич?

- Да, Евгений Андреевич. Вам знаком Сергей Ржевский?

- Это мой близкий друг. Не обессудьте, господа, но я, пожалуй, хотел бы немного расспросить вас о нем.

По лицу Некрасова пробежала легкая тень.

- К сожалению, подпоручик, мои сведения о Сергее Ржевском обрываются концом позапрошлого года.

- В то время как мои - его началом. Последний раз я видел Ржевского в конце февраля, в Финляндии... В Коувала.

- В конце марта Ржевский попал в плен здесь же, под Петроградом, по линии наступления Северо-западной. По конец апреля - находился в петроградской Чрезвычайке, из которой НЦ устроил ему побег. Оправившись от болезни, последовавшей после заключения, работал в петроградском отделении НЦ - по декабрь девятнадцатого, то есть до новой, на этот раз - более тяжелой болезни, следствием которой и явилась его отставка. Вероятно, он и сейчас в Париже.

На мгновение Вишневскому, молчаливо наблюдавшему этот разговор, почудилось нечто довольно странное: холодное юное лицо Жени Чернецкого словно бы выступило вдруг из современного его облика, как выступает из рамы картина... Бледность лица не может особенно бросаться в глаза в Санкт-Петербурге, но это лицо не было бледным, оно было белым, и эта неестественно чистая белизна, казалось, дышала холодом, но это был какой-то живой холод, холод, способный именно дышать... "И чаши раскрывшихся лилий Дышали нездешней тоской"... Холод белых цветов... Холод юной живой чистоты белых лепестков... И "нездешняя тоска" - странно мягкие черные глаза древние глаза - нездешняя тоска...

Наваждение исчезло почти мгновенно: в кожаном кресле с бокалом в руке небрежно - нога на ногу, откинувшись на спинку, сидел двадцатилетний завсегдатай Дома искусств в зауженных брюках и темно-сером кашне. И черты лица были самыми обыкновенными, довольно правильными. И это лицо не отразило никакого отношения к услышанному от Некрасова.