"Не отчаивайтесь, Борис, поймите - в нынешнем ее душевном состоянии даже слабый проблеск внимания к Вам можно всерьез воспринимать как настоящее проявление любви... Она сейчас любит Вас, любит, Борис, но как бы... на другом языке. Это очень трудно понять, но для ее блага необходимо, чтобы Вы это понимали".

6

Дверь открыла Тата: вечерняя, так непохожая на дневную - школьную: строже, изысканней, проще, чем в школе - черная узкая юбка, белая блузка скромная брошь под воротничком-стойкой, пушистая серая шаль на плечах.

- Ты - первый.

- А кого ты еще ждешь?

- Сегодня - еще только Андрея и, может быть, Лялю.

- Ее сегодня не было в школе.

- Поэтому я и говорю - может быть... Не снимай куртки - холодно.

- Не холоднее, чем прошлой зимой во Всемирке... - Повесив куртку, Борис прошел вслед за Татой в промозгло-холодную гостиную, полутемную из-за задернутых портьер: разумеется, название "гостиной" после уплотнения квартиры Ильиных стало условным, но в прежние времена комната была ею.

- Так что же? Ты хочешь сказать, что ты и там ходил без куртки?

- Не я... Нет, представь себе: торжественный вечер. изо рта - пар, все толкутся в шубах и валенках, на Блоке - лыжный свитер, Чуковский укутан по самые усы... Вдруг появляются: Гумилев - под руку с дамой - не помню, кто с ним был, кажется - Одоевцева... На Гумми - безукоризненный смокинг, дама - в декольтированном платье... И ведут себя так, словно все вокруг одеты точно так же, словно нет холода и вообще ничего не случилось... Ходасевич тогда так и сказал - будто Гумми этой выходкой заявил: "Ничего не случилось. Что - революция? Не знаю, не слыхал".

- Надеюсь, его дама не простудилась?

- Не в этом дело, Тата.