- К сожалению, в этом, Борис. Ну скажи, не обидно бы им было простудиться, и, при том положении, в которое мы сейчас поставлены, очень легко умереть - в общем-то, умереть из-за глупости? Это невероятно, что в человеке, который прошел через столько сражений, так часто, чтобы не сказать - почти постоянно, проглядывает какой-то безрассудный, беспечный мальчик... Мне кажется, вы его все за это и любите. Весь ваш "Диск" словно бы девизом взял нечто вроде "Отдать жизнь не жаль, если это красиво смотрится".

- При том, что наши, г-м... оппоненты употребляют слово "эстетика" в виде ругательного, это не так уж и глупо...

"Это хорошо, что она спорит... Николай Владимирович говорил, что надо стараться все-таки втягивать ее в споры... "

- О, даже по стуку ясно, что это Шмидт.

- И, как всегда, минуту в минуту. Андрей устроен не так, как мы, простые смертные, у него в самый мозг вмонтированы швейцарские часы "Омега".

С губ выходившей уже в переднюю Таты спорхнула слабая улыбка - это было само по себе очень много:

Тата далеко не всегда улыбалась шуткам.

- Надеюсь, я не опоздал? - Андрей повесил куртку рядом с курткой Ивлинского.

- А разве ты можешь опоздать? - слабо улыбнулась Тата: вопрос Андрея забавно перекликался со словами Бориса.

- Вероятно, могу, впрочем, не знаю - не пробовал.

- Андрей... послушай, мне хотелось у тебя спросить: что было с Борисом сегодня в школе? Мне он все равно не скажет. Если можешь - скажи ты.

- Не могу, Тата, извини, - твердо проговорил Андрей, задерживаясь вместе с Татой в дверях.

...Что было? Да, собственно, ничего и не было. Шел второй урок: снизу, из рекреационного зала, доносились звуки расстроенного пианино и звонкие голоса.

Неожиданно Борис поднял руку и, побледневший, с трясущимися губами, попросил у старенькой Эммы Львовны разрешения покинуть класс. В то мгновение, когда дверь хлопнула за выбежавшим Борисом, в руках стоявшего у доски Андрея Шмидта сломался и без того маленький кусочек мела...